Осколки древностей или прелюбопытнейшая история Крымского ханства в собственноручных записках княгини Софьи Воротынской, а также в нравоучительных наставлениях и кулинарных рецептах ее верного приятеля князя Ширинского – Мустафы Ширин-бея, некогда грозного главнокомандующего эдисанскими мурзами последнего крымского хана Шагин Гирая II, а в последствии генерал-адъютанта Его Императорского величества Александра Первого.

Предуведомление

Здравствуйте, дамы и господа! Селям алейкум, эфенди и ханым!
С первых же строк моего повествования замечу Вам, что книжка сия совершенно не претендует на полное историографическое описание Крымского ханства. Более того, она даже не представляет собой более-менее последовательного и связного изложения исторических фактов.
То, что Вы держите в своих руках, эдакий себе сборник рассказов о крымской жизни начала XIX века, почерпнутые мной из «Домостроевского журнала записок» моей прабабушки – княгини Софьи Воротынской. «Журнал» был мною случайным образом разыскан в груде старинного хлама, неизвестно кем и для чего стасканного на чердак моего дома.
На самом деле, «журнал» представляет собой уважительных размеров орехового дерева ящичек. Ящичек снаружи и изнутри сплошь обтянут синей сафьяновой кожей, поверх которой прикреплено изрядное число серебряных звезд и полумесяцев, и запертый на изумительной работы карасубазарских мастеров серебряный же замочек. Содержимое ящичка составляют множество отдельных листов прекрасной бумаги, сплошь исписанных то изящным женским почерком на русском языке, то размашисто покрытых  каллиграфически строгой арабской вязью мужской твердою рукою.
Особую прелесть разрозненных листов «записок» составляет любовная интрига, случившаяся между сиятельной княгиней Воротынской и величественным крымским князем Ширин-беем, в юношеском возрасте служившим у последнего крымского хана Шагин Гирая II начальником эдисанских мурз, то есть, телохранителей.  Любовная интрига еще более притягательна тем обстоятельством, что приключилась у сих блистательных особ, когда они были в довольно зрелом возрасте. А продолжалась долго и счастливо, и окончилась как в старой доброй сказке.
Справедливости ради считаю своим долгом предупредить читателя, что интрига не явствует прямо с листов, но ее легко уловить, читая замечания княгини о Его Светлости Ширин-бее, и из описания знаков внимания, выказываемых князем Ее Светлости княгине Воротынской. Кроме того, средь листов “журнала”, писаных несомненно рукой Ее и Его Светлостей, нет-нет да попадаются листы, испещреные совершенно другим почерком. Более того, неизвестный, оставивший после себя записки в ящичке, называет Мустафу Ширинского батюшкой, а княгиню – матушкой!
Итак, перекрестясь и призвав в свидетели правдивости всего нижеизложенного Аллаха Всемилостливого и Милосердного, предлагаю Вам, уважаемый читатель, прелюбопытнейшие заметки из истории, а також нравах Крымского ханства. В большинстве своем в собственноручных записках княгини Софьи Воротынской, а также в нравоучительных наставлениях и кулинарных рецептах ее верного приятеля князя Ширинского – Мустафы Ширин-бея, некогда грозного главнокомандующего эдисанскими мурзами последнего крымского хана Шагин Гирая II, а в последствии - генерал-адъютанта Его Императорского величества Александра Павловича.

Хош эт Мустафы Ширина

Завтра пятница – священный день для крымских магометан и день смуты во всем моем имении. Причиной смуты опять таки станет мой верный друг Мустафа. И вновь мне придется стерпеть этот ежепятничный вертеп. Во-первых, потому, что я просто люблю этого вздорного мужа. Во-вторых - Мустафа Ширин принадлежит к знатному татарскому княжескому роду Ширын, то есть по происхождению он ровня мне. А в-третьих, потому, что поводом ко всему пятничному бедламу, Мустафой творимому, служит повод к препровождению со мной, и безобидная любовь его к хош эт, что в переводе с крымскотатарского языка означает «хорошее мясо». А попросту - по особому рецепту приготовленное мясо барашка с овощами.
Завтра до свету Мустафа встанет сам и побудит весь дом. Одних пошлет за барашком, других за овощами, третьим прикажет вычистить его праздничный магометанский камзол к пяти утра, а четвертым прикажет начистить сотню пятаков, дабы оные сияли словно золотые червонцы. Сии немалые деньги он раздаст нищим по выходе из мечети, где князь Ширин по магометанской вере отдает должное Аллаху - Господу всех крымских татар и готов, а также и пришлых турков.
По приходе из мечети, и переодевшись в свое будничное платье, повязав свой личный, сафьяновой кожи и шитый серебряной нитью поварской фартух, вооружившись искусной работы большим татарским ножом, Мустафа будет долго осматривать освежеванного барашка, коий, по татарской традиции, висит на ветви греческого ореха, подвязанный за правую заднюю ногу. Потом он отрежет от туши два куска по фунту каждый (то есть по 440 гр.). Причем, один - от шеи животного, другой – от задка.
После сего «священнодействия», Мустафа изрежет отобранное мясо на ровные кусочки так, дабы каждый кусок не превышал весом десятой части фунта (приблизительно 20 гр.). Следом, на специальной ореховой же дощечке, он расставит кусочки баранины так, дабы от одного куска до другого с каждой стороны было не менее дюйма (около 2,5 см.) пространства. Прикроет мясо свежеесорванной крапивой, и оставит его на столе, тут же под греческим орехом, под коим мухи почему-то не летают, и идет отбирать овощи.
Отбирая их, он верх дном перевернет всю корзину с помидорами, пока не выберет с полфунта (200гр.) подходящих. «Подходящими» он называет ягоды с зеленцом (т. е. недоспелые). Также он поступает и со сладким болгарским перцем – непременно выберет полфунта с зеленцом и корявого. А вот лук, и тоже с полфунта (200 гр.), обязательно выберет хороший, крепкий, тугой и плоский.
Как все овощи отберет, то тут же их порежет, акромя перца, тонкими колечками. Перец же изрежет как и мясо – кубиками. Отложит в сторону нож и прикажет кому из челяди принести ему четверть сотни деревянных шпажек, выструганных накануне днем из тонких прутиков вишни или (это по его же настроению) абрикосы.
После всех вышеизложенных манипуляций, Мустафа садится в беседку под виноградом и вьющимися красными и желтыми татарскими розами. Там он непременно выкуривает трубку крепчайшего крымского табаку, временами запивая ентот антихристов дым тягучим красным вином, что искусно приготавливают греки, проживающие в окрестностях Кафы, что ныне вновь зовется Феодосия.
Уж сколько я его отучала от сего для здоровия пагубного пристрастия, ничего не помогает. И Господом нашим пугала, и Гиенной огненной стращала, и даже взяла на себя труд изучить священную магометанскую книгу Коран, дабы строптивому Мустафе ткнуть, что курить, а тем паче пить вино, для правоверного - харам, что по-христиански означает «смертный грех». Да куда там - ничего он не боится, и на все мои нравоучительные наставления у него один ответ:
- Ты, Ваша Светлость, хоть и княжеского роду, как и я, но ты - женщина. А женщина не мает права ставить нравоучения мужчине. Дело женщины угождать ему, рожать от него детей и держать дом. А я вовсе и не дьявольским утехам предаюсь, как ты изволишь думать, а томлюсь в ожидании, дабы мясо и овощи подвялились. Иначе, будучи мокрыми от соку, они на шпажке слипнутся и хош эт станет невкусным. И почему бы, дабы скрасить томительное ожидание, настоящему мужчине не проверить на деле действия вина и табака на организм человеческий. Дабы впоследствии предостеречь всех прочих от их употребления.
Прикончив в течение сего словоблудия трубочку и полубутылку вина (380 гр.), Мустафа поднимается с сет (крымскотатарский низкий диван - эдакое себе древнеримское ложе, токмо укрытое коврами и подушками, а на Востоке Российской империи именуемое «дастархан») и шествует готовить свое любимое кушанье.
Куски баранины вперемешку с колечками помидоров и лука он аккуратно нанизывает на шпажки. Затем тут же кладет их на раскаленную сковороду и минут 5 – 7 и обжаривает их на топленом коровьем масле.
Сняв со сковороды обжаренное мясо, он тут же укладывает его на противень, посыпает сверху резанным сладким перцем и ставит в сильно разогретую духовку. Минут через 5 вновь вытаскивает противень наружу.
После того как противень вынут из духовки, Мустафа раскладывает по его краям нарезанный ломтиками вареный картофель. Дабы окончательно завершить блюдо, Мустафа собственноручно взбивает два куриных яйца с полубутылкой кадыка (род кислого коровьего молока) и заливает этой смесью баранину с картофелем. Сверх того все это посыпает тертым голландским сыром. И, заделанный таким образом противень, он вновь водворяет его в сильно разогретую духовку. Томит его там минут пять. Вынимает и ставит на стол в беседке. Быстро надевает парадный магометанский камзол, нарочно принесенный к этому моменту его денщиком Степаном, коий получил из рук фельдмаршала Александра Васильевича Суворова золотой офицерский Георгиевский крест за баталию под Козлуджи. Голову покрывает красной шелковой феской с золотым шитьем тамги хана Гирая и золотой же нити пышной кисточкой. На шею повязывает изысканный французский галстук тончайшего шёлку. А к поясу по леву руку цепляет украшенный драгоценными каменьями татарский кривой палаш (кавалерийская сабля) в зеленых бархатных ножнах и по праву руку татарский же боевой нож с перламутровой в каменьях рукоятью, и следом же зычно кричит:
- Ваша Светлость, иди ко мне в беседку, я тебе выкажу почтение!
К ежепятничному обеду в беседке, которую к моему приходу челядь Мустафы украсит с восточной пышностью, также непременно выхожу в парадном платье, так как после долгого обеда с легким массндровским винцом и философической беседы, Мустафа непременно предложит мне руку к прогулке по ханской столице.

Алты къызыл йымырта Мустафы Ширина

Подчас меня просто поражает глубина и всеобъемлемость исторических познаний Мустафы. Ежели бы я не знала, что Мустафа был командующим едисанских мурз, что по-нашему означает начальник гвардейцев-телохранителей хана Шагин Гирая II, то думала бы, что он – историк.
Вот и нынче, вернувшись в вечеру из Успенского монастыря, где Мустафа ставил пудовую свечу Успенской Божьей матери, и привезя с собой одноногого русского солдата с офицерским золотым Георгиевским крестом на груди, Мустафа, словно форменный историограф, ответил на мой вопрос.
- Ваша светлость, Мустафа князь Ширинский, а ну ответствуй мне – неужто правоверный магометанин может посещать православные храмы, да жертвовать при том пудовые свечи христианской святыне? А солдат тебе почто? Неужто в крепость героя возьмешь? (Тут следует дать небольшое пояснение: слова Софьи Воротынской «неужто в крепость возьмешь?» подразумевают – сделать человека крепостным, то есть рабом).
- Ты, Ваша светлость, неправильно понимаешь суть веры в Господа, - безапелляционно ответствовал мне Мустафа. - То Сущее, что ты, Ваша светлость, называешь Бог, правоверный называет Аллах. Вот и выходит, что и ты и я веруем в единое Сущее Мира сего, токмо зовем его каждый на свой лад. Так вот, от Рождества Христова в 1320 году хан Узбек, да славится имя его - Дин Узбектен колды (это татарская поговорка-присказка, коия дословно означает «религия досталась нам от Узбека»), завещал всем правоверным властителям одинаково хорошо заботиться о своих подданных, не взирая на их вероисповедание, и уважая веру их, и помогая им в становлении храмов их. И все ханы крымские свято следовали завету Узбека. Да будет тебе известно, Ваша светлость, что в 1445, а також в 1450 и 1460 годах Хаджи-Девлет Гирай жертвовал немало золота и серебра на строительство православных храмов. А началось все с того, что в 1427 году Узбек-внук восстановил древний христианский храм в Партените. А в 1587 году волею хана Ислам Гирая в деревеньке Биасале, что на речке Кача, на магометанские деньги была воздвигнута красивейшая христианская церковь для твоих соотечественников, коие томились в нашем плену. Чтоб ты, Ваша светлость, могла в сим удостовериться, поезжай и посмотри закладную доску в том храме. На ней же начертано послание строителя – «стараниями, помощью и иждивением господина Бината, сына Темирке, в память его и родителей его». В Кафе же (ныне Феодосия), тебе в назидание, Ваша светлость, до турецкого ярма над нами, высились купола 17 католических храмов и двух монастырей с латинскими школами при них, греческие храмы и монастыри, армянские, русские церкви, иудейские и караимские синагоги…
Тут наш разговор прервала кухарка Мустафы. Она пришла узнать, что изволит кушать хозяин и его гость. Из вежливости ко мне и гостю, кухарка и Мустафа меж собой говорили по-русски.
- Ширин-бей, чем прикажете стол накрыть? - спросила своего господина кухарка Джулиде-ханым. – я приготовила дымлангъан эт согъан – тушеное мясо с луком, а у христиан нынче пост. И мясо нынче для них харам (смертный грех).
Мустафа слегка призадумался и тут же ответствовал:
- Яйца никого не едят – следовательно, мясом они не являются. Посему приготовь-ка нам добрую яичницу. Такую, как я люблю - красную.
- Афу этинъиз (простите), Ширин-бей, къызыл йымырта готовиться с кровью. А кровь – часть животного, значит она – мясо.
- Женщина! Сыгъыр (т.е. корова) дает молоко. Но, во имя Аллаха Всемилостивого, не думаешь ли ты, что молоко – это мясо?
- Ёкъ (нет), Ширин-бей, - кротко и потупивши взор ответствовала Джулиде-ханым.
- А коли так, то и другая какая жидкость в теле животного мясом быть не может. Вот и выходит, что кровь – не мясо. Посему, Джулиде-ханым, поди и приготовь каждому красную яичницу, - и тут Мустафа в сотый раз повторил, как именно нужно приготовить алты къызыл йымырта, то бишь, ежели дословно перевести с крымскотатарского языка, «шесть красных яиц».
- Поелику день постный, то раскали в казане масла постного. Возьми самое лучшее – из подсолнечного семени, а не ту оливковую дрянь, коей нас греки потчуют. Да кинь в масло луку мелко рубленного нежалеючи. Да не перепутай – лук возьми красный, сладкий, что горных склонах у Ялты взращивают. И как оный станет темно-красного цвету, влей в казан чарку (123 гр.) крови. Мешай хорошенько, дабы комков не было, и поперчи. Но не для горечи, а аромату заради. Как поперчила, влей в казан полдюжины (6 штук) взбитых яиц. И опять також мешай непрерывно, покуда яйца не изжарятся. Как скоро кушанье будет готово, поклади оное на противень, накрой голландским сыром и дай с пяток минут потомиться в разогретой духовке, покуда сыр не потечет. Для гостя яишню посыпь зарзават (зеленью), они это любят. Мне подай без травы. Не забудь к яишне подать запить – вина легкого белого (сухое вино). Позже подашь турецкого кофею, а табаку подашь карасубазарского (т.е. из окрестностей Белогорска).
И, зная мое отвращение к табачному зелью, обернувшись в мою сторону, Мустафа закончил старинной крымскотатарской пословицей:
- Кто после еды не закурит, у того или табаку нет, или ума нет. А насчет солдата напрасно не переживай: правоверный человеков в крепость не берет. Это у вас, христиан, рабы и по сей день есть, токмо, лукавя перед собою и Господом, обзываете их не рабами, а крепостными душами. Нам же, верным последователям пророка Магомета, рабов иметь нельзя, так как Аллах всех людей создал равными и свободными. Никогда крымский татарин рабов не имел, только пленных. А пленный, и жена его, и дети его, жили в хозяйском доме, ели за хозяйским столом ту же еду, что и хозяин. Дети плененного спали и жили с детьми пленителя. Более того, согласно заветам древнего татарского свода законов Терэ, коий в 999 раз древнее Шариата, пленник через пять лет должен быть отпущен на свободу. Ежели бывший пленник решал поселиться в Крымском Ханстве, то он брал земельный надел, какой выбрал из меват, то есть из необработанной земли. Потому как в Благородном Свитке (так крымские магометане именуют Коран) четко прописано: «Обработавший землю ею и владеет», и строил там свой дом. Бывший же хозяин был обязан помочь ему в этом деле. Потому что согласно Терэ, за пять лет плена, человек отработал на помощь. А Степан - сей бравый солдат и герой баталии подле Козлуджи, приглашён мною на воинскую службу в Его императорского величества Особую команду Крымских Татар в чине унтер-офицера и моего личного вестового.

Къавурылгъан балыкъ Мустафы Ширина

Нынче вечером, Его светлость Мустафа Ширин-бей, в беседке, увитой татарскими красными розами и белым виноградом, потчевал меня удивительнейше вкусной жареной рыбой, приготовленной Мустафой собственноручно, дабы выказать мне свое почтение. Но, как водиться, при том не преминул выказать едкое замечание в адрес моего французского повара:
- Ты, Ваша светлость, не обессудь, но вы, европейцы, в приготовлении некоторых кушаний имеете весьма странное мнение. Вот, к примеру, давеча твой француз подал къавурылгъан балыкъ, то есть жареную рыбу. Причем для приготовления взял нашу черноморскую кефаль и приготовил ее совершенно пакостно: просто взял и, обвалявши в пшеничной муке, изжарил ея в простецком постном масле. Ну и каков у нее был вкус? Да никаковский! По сути, ея вкус никоим образом не отличался от вкуса того масла, в коем француз изжарили рыбину…
Тут Мустафа, видя мое удивленное выражение лица, упреждающе поднял длань, дабы я не перечила, и продолжил разглагольствование:
- Вот ты скажи, Ваша светлость, да по честному, положа руку на сердце, как тебе рыба приготовленная мною? По вкусу ли? Есть ли разница между тоею, изжаренной французом, и оной, мною сподобленной тебе?
Ответствуя Мустафе, я искренне и не лукавя высказалась, что рыба, им приготовленная, превосходна.
- А все потому, - заметил Мустафа, - что изжарена оная правильно, как следует. Уж коли рыба местная, то готовить ея надобно сообразуясь с местными традициями. Впрочем, сие касается и какой другой рыбы: коли оная нижегородская, так и готовить ея надобно по нижегородским правилам, коли полтавская, то и изволь полтавское кухарское мастерство исполнить. Совершенно нет резону, чтобы чужую рыбу готовить по свойски, аки тебе на ум взбрело. Рыбу надобно делать так, как ея в местности ея проживания пользуют. Вот тогда оная и будет скусной. И, ежели твоей светлости угодно будет, я доподлинно поведаю тебе искусство приготовления кефали, коею ты изволила откушать.
Увидав мое расположение и согласие, Мустафа подробнейшим образом изложил своё мнение об искусстве жарения рыбы:
- Прежде чем рыбу готовить, следует проверить ее на свежесть. Для сего надобно отвернуть ея жаберные покрышки и заглянуть под оные. Ежели узреешь жабры розовые али красные, то рыбина свежая. А коли оные окажутся серого или какого другого цвету, то рыбина сия пригодна в пищу разве что дворовым котам. Да еще непременно надобно потереть по жабрам перстом, и убедиться, что перст чист. А ежели он вдруг испачкается в красном, то сие означает, что рыботорговец - натуральный подлый чегени (бессовестный и ленивый человек), коий окрасил жабры лежалой рыбины красными чернилами.
Убедившись в свежести рыбины, освободи ея от чешуи тыльной стороной ножа, дабы ненароком шкуру не попортить.
Теперича рыбину сунь под холодную воду и помой с пристрастием. Омыв, распори оной брюхо и вынь внутренности. После чего вновь сунь под воду и перстом соскребай с внутренней стороны брюшины черную плеву до тех пор, пока оная не станет чистою. Тут же следом хорошенько промой жабры.
Положи рыбину на сухую тряпицу и промокни от воды, как сверху, так и изнутри.
Вновь выверни жаберные покрышки и поклади под них в самые жабры по маленькому зубку чесноку. Придави покрышки большим перстом, чтоб стали на место и чеснок оные не отщеперивал. Раскрой брюхо и вдоль хребта присыпь солью. Закрой и положи ея на спину. Пусть покуда полежит, пока ты приготовишь начинку.
Начинка рыбьего брюха должна быть такою: одна треть истертых в порох ядер греческих орехов и две трети гусиной печенки, перемешанные со всею тщательностью. Начинку не забудь посолить и поперчить перцем черным и красным, но не до остроты, а токмо вкусу и аромату ради.
Теперича начинку следует полотно втиснуть в рыбье брюхо, а самою рыбину поверху обвяжи ниткою крест на крест, дабы начинка не сбежала.
Вот теперича рыбина готова к изжариванию. Но и тут есть хитрость: рыбину следует жарить не в постном масле, а в смеси из половины оного и половины топленого коровьего.
В большой глубокой сковороде раскали сию смесь и быстро сунь туда рыбину. Как оная станет с обоих боков золотистая – подавай на стол. Она вкусна как в горячем виде, також и в остывшем. Запивать рыбье кушанье следовает красным мускатом, а не той зеленой гадостью, коию твой француз называет «шабли».

Саламур Мустафы Ширина

Закрывши глаза, Его Светлость Мустафа Ширин-бей полусидит на сет в любимой своей беседке, увитой виноградом и красными татарскими розами. Трубка его дымит не Везувием, а токмо тлеет; налитое вино напрасно томится в серебряном с золотой насечкой бокале. По всему видно, что Его Светлости нездоровиться.
Подойдя к Мустафе, я, жалеючи сего славного воина, поклала длань на его чело. И грозный главнокомандующий эдисанских мурз аки дитя малое прижался к моей груди и, не открывая очей, печально молвил:
- Мен озюмни ярамай ис этем: раны ноют, а сие есть предвестник ягъмурлы ава, - то есть Мустафа хотел сказать: Я плохо себя чувствую: раны ноют, а сие есть предвестник дождливой погоды. - Ты бы, матушка, полечила меня. Прикажи моей кухарке Джулиде-ханым побаловать меня чем вкусненьким.
- Чего изволишь, Ширин-бей? – ответствовала я ему.
- Вели Джулиде-ханым приготовить легонького саламурчику. Таковского, как керченские греки делают…
Веки Ширин-бея раз – другой дрогнули и открыли божьему миру пронзительно голубые очи, что меня завсегда несказанно озадачивало. И вот по какой причине: большинство крымских татар темнооки, черновласы, темны кожей и невелики ростом. Мустафа же, и все из рода его, и многие из челяди его, росту высокого и кожею не темны, а токмо смуглы, как от солнца. Власы у многих русые и светло-русые, а подчас встречаются и вовсе рыжие – ну вылитые голландские шкиперы, что приходят в Феодосию за сушеной травой кермек, зело надобной для кожевенных нужд. Глаза имеют по большей части голубые или с зеленцом, но часто встречаются и совершенно серые, точь-в-точь как у шведов или чухонцев…
- Пущай Джулиде-ханым возьмет селедки керченской. Ослобонит ея от чешуй, костей и голов. Хорошенько промоет и положит в греческий тузлук. Тузлук же пущай так сделает: в кипятке распустит соли по-вкусу, добавит туда уксусу яблочного, листа лавра благородного, перцу душистого да горького. А как чуть тузлук подстынет – порошка горчицы. После чего пущай немедля поставит горшок с тузлуком в студеную воду со льдом. Как тузлук станет холодным, покладет в оный чищеную сельдь и немедля густо засыпь оную ялтинским луком изрезанным кольцами. По прошествии же часа с четвертью пущай подаст сюда, в беседку. А мы с тобой, Ваша Светлость княгиня Воротынская, давай-ка покамест отведаем сладкого мускатного винца, что давеча градоначальник Феодосии и генуэзский дворянин Галлера нарочным прислал, и заедим оное голландским сыром, присыпанным икрою черной. Мне его вино, да под саламур, завсегда помогает при хандре, содеявшейся от воинских ран.
Сказавши так, Ширин-бей поднялся во весь свой богатырский рост и церемонно мне подал кресло и следом собственноручно наполнил для меня бокал вином.
- Видит Бог, здоровья для! – молвил Мустафа, и в один присест опустошил свой истомившийся бокал.
Последовав его примеру, я через короткое время слегка захмелела. После чего видать вино расшевелило язык и придало мне дерзости, уж коли не утерпела и спросила:
- Ширин-бей, со всем чистосердечием ответствуй мне: по какой такой причине, ты и еще многие крымские татары на татар-то вовсе и несхожи? Давеча вот Старокрымские приезжали торговать. Так оные все как один невелики ростом, темнокожи, темнооки, черноволосы, да и говор их чуток нетаковский, как у здешних татар.
- Что ж, Ваша Светлость, изволь, - ответствовал Мустафа, и с видимостию университетского адъюнкта молвил следующее. – Крым большой. Народностей здесь издревле живет множество: греки, сарматы, тавры, киммерийцы, аланы, готы, византийцы, караимы, генуэзцы и еще бог весть какого роду-племени человеков.
Как Вы изволите понимать, Ваша Светлость, иногда промеж представителей оных народов случались амурные истории, каковые счастливо заканчивались гименеевыми узами и потомством. Подобные истории приключились и с нашими другими, не крымскими предками, коих в год 1223-й от Рождества Христова сын великого Чингисхана Субудай-багатур привел в Крым. Ныне же на дворе год 1811-й от Р.Х. Вот и посуди сама, Ваша Светлость, сколь неисчислимое множество наших потомков явилось на свет за минувшие почитай шесть веков. А поскольку роднились наши предки монгольские с нашими исконными предками таврами и готаланами и еще разными другими народами крымскими, то и крымские татары получились многообразными. Вот, к примеру, на южном берегу Крыма издревле жительствовали тавры, а в последствии готы и аланы. Народы сии были росту высокого, особливо готы, светловласы и голубоглазы. Вот и вышли южнобережные татары такими как я: и ростом высоки и с другими чертами, столь присущими скандинавам. И величаем мы себя готаланы, а степняки Крымского улуса Золотой Орды именовали нас «таты» или «ялы бойлю».
Те же из наших предков, кои роднились более с греками да римлянами, чем со скифами и готами, и каковые называют себя «татили татарлар», то есть предгорные татары,  получились росту среднего, не слишком крепкого телосложения, цветом лица смуглые, волосами черные, носами обзавелись большими и с римским горбом, а губами – по-гречески широкими.
Третья же доля наших предков, кои придерживались Терэ - кочевых законов Орды - и чурались родниться с другими народами, до известной степени первозданными сохранили свои монгольские черты Великого Чингисхана. И именуются оные, как и подобает потомкам славных ногаев - «ногайлар».
Но, несмотря на наши наружные различия, мы - единый народ. Называем себя общим прозванием – «кърым татарлар» или же более одинаково и просто – «къырымлы», что по-вашему означает «крымец». Мы веруем в Аллаха Всемилостивого и Всемогущего, и горды тем, что в наших жилах течет кровь всех древних народов Крыма…
Тут прибыла Джулиде-ханым и водворила середь стола богемского стекла граненую плошку с саламуром.
Крымскотатарский харч издавал настолько дразнящий аромат, что мы с Ширин-беем молчаливо сошлись на отложении исторической беседы до случаю.

Къашыкъаш Мустафы Ширина

Нарочного Его Императорского величества Александра Павловича провели в увитую красными и желтыми татарскими розами и белым виноградам любимую беседку Его Светлости князя Мустафы Ширинского.
- Ожидайте покудова туточки, вашство, - важно промолвил Степан и, дождавшись покуда блистательный офицер устроится в кресле, налил в высокий, богемского стекла граненый стакан легкого белого вина, нарочно для сего случаю принесенного из ледника кухаркой Его светлости Мустафы Ширин-бея Джулиде-ханым.
Подвинул ближе к гостю хрустальную корзину с фруктами и медовыми курабие, оправил чекмен унтер-офицера Особой команды Крымских Татар, тронул золотой Георгиевский крест на груди, охватил левой ладонью серебряную с каменьями рукоять татарского боевого ножа, вытянулся смирно, и гаркнул:
- Его Высокопревосходительство генерал-адъютант князь Ширинский будет с минуты на минуту!
- Вольно, вольно, братец, - махнул рукой офицер. Удобно устроился в кресле, взял в руку запотевший стакан вина и превеликим удовольствием осушил до дна.
- А скажи-ка, голубчик, за какую компанию офицерским «Георгием» жалован?
- За турецкую одна тысяча семьсот семьдесят четвертого. Индысь мы с Его Сиятельством фельдмаршалом Александром Васильевичем Суворовым в баталии под Козлуджи турка наголову разбили, вашство! – Отчеканил Степан. Следом глянул на хитро приноровленный кожаными ремнями к правой подмышке и талии костыль, и печально выдохнул:
- Там-то мне ногу ядром турецким и отняло.
- Так не за ногу же фельдмаршал тебя золотым офицерским Георгием пожаловал?
- Ни как нет, вашство! Не за ногу, - ответствовал Степан. – Я в той баталии янычарского агу на шпагу взял вместе с его бунчуком и знаменем. А как в штаб его доставлял, так под турецкую шрапнель угодили. Мне, вот ногу и иссекло, да так, что лекарь ее и отрезал. А янычарскому офицеру даже не царапнуло. Так оный басурман, храни его Господь за милосердие и доблесть воинскую, раненого меня на поле не оставил, а со всей поспешностью препроводил в наш лазарет и тем жизню мне сохранил.
Завидев Его светлость князя Ширинского в генерал-адъютантском мундире при шпаге и регалиях, офицер проворно подхватился, вытянулся в струнку, поднял руку к треуголке, и четко отрапортовал:
- Фельдъегерь Его Императорского величества Александра Первого штабс-капитан Милютин! Вам секретный приказ Его Императорского величества! – и офицер протянул князю Ширинскому австрийской работы кожаный тубус, осургученый по обеим сторонам вензелем Его Императорского величества.
Князь нарушил сургуч и за выпавшую красную нить вытянул из тубуса бумажный свиток. Внимательно прочел, вновь свернул, водворил на место. Протянул тубус Степану и приказал:
- Спрячь в железный ящик и немедля покличь музру Исляма Мансура.
Отдавши приказанье Степану, Мустафа поворотился к Джулиде-ханым, и…

Александр Чердак